web hosting short URLs photo sharing

ДРУГ МОЙ, ДРУЖОЧЕК

Москва - город маленький. То есть, конечно, когда вам надо за один вечер побывать в трех местах, заскочить на минутку в Теплый Стан, смотаться в Орехово и еще заглянуть в Свиблово по срочному делу - тогда Москва город большой, даже слишком. Но встретить в Москве в компании совсем незнакомого человека невозможно: или его мама и ваша в одной школе учились, или его жена с Вашей подругой в детстве на каток ходили, или вы сами вместе водку пили, да убей бог, не вспомнить где.

Августовским вечером 198* года Елена бесцельно брела по Тверскому бульвару и раздумывала о разных разностях. Посвежело, улеглась дневная пыль, пахло липами и бензином. Прозрачные легкие московские сумерки в тени бульвара были позолочены светом рано зажегшихся фонарей. Шум улицы Горького постепенно стихал за спиной, слева белые неоновые прожектора освещали мрачное здание нового МХАТа, справа уютно горели окна театра Пушкина. По бульвару лениво текла нарядная толпа. Изящные длинноногие девушки со стройными догами и доберман-пинчерами, демократическая интеллигенция - хозяева ушастых вертлявых пуделей, пожилые мужчины и солидные пары с фокстерьерами, коккер-спаниелями и бассетами - низкими, длинными, с загнутым вверх хвостом, похожими на троллейбус. На белых скамейках уже начали появляться влюбленные пары. Сидели в обнимку, но целоваться стеснялись - ждали темноты. Меркнущий свет гримировал лица, все женщины казались красивыми.

У Елены на душе было муторно. Поводов для тоски и недовольства собой было предостаточно: кончалось лето, развалилась в очередной раз личная жизнь, а вместе с ней и планы на отпуск в Коктебеле, денег не было, сигарет осталось меньше полпачки, все знакомые куда-то разъехались, даже брат был на даче, а следовательно, предстоял одинокий вечер. Одинокие же вечера обычно кончаются самоедством - годы идут, жизнь как-то проходит суетливо, чадно и грешно, все пьянство да блядство, да и оглядываясь, видим лишь руины, и, опять же, ни страны, ни погоста. К тому же мать позвонит и будет спрашивать драматическим голосом, почему Елена не едет в Коктебель, и что произошло с Сергеем, и почему Елена опять разрушает жизнь, вместо того чтобы созидать - мать очень любит слова «созидать», «катастрофа» и «бездуховность». Елена даже застонала вслух, встряхнула головой и в отчаянии огляделась вокруг в поисках избавления. Ее внимание привлек нетрезвый человек, расслабленно сидящий на скамейке. Пьян он был изрядно, но на обычного алкоголика не похож. Одет в бело-синюю ковбойку и голубые джинсы, слишком здоровый для представителя интеллигентной профессии, русые волосы, лицо доброго и немного обиженного жизнью атлета. «Красив, но не моего романа», - подумала Елена. Ей нравились худые, одухотворенные, изнеженные аристократы с нервными музыкальными пальцами. Вдруг незнакомец окликнул ее приятным низким голосом:

- Извините, пожалуйста, у вас не найдется спичек?

Елена с удовольствием остановилась, нашла спички, прикурила сама и произнесла какую-то дежурную фразу. В таком настроении она была готова познакомиться с кем угодно. Елена доброжелательно отвечала на обычный пошлый вздор - прекрасный вечер, очаровательная девушка и совершенно одна, не надо ли проводить. Потом ее случайный собеседник поинтересовался, любит ли она армянский коньяк. Коньяка у него, дескать, целая бутылка, а выпить ее негде и не с кем. Елена опешила, открыла рот для достойного ответа, но тут ей вновь представились все прелести одинокого вечера, и она неожиданно для самой себя пригласила его в гости.

Через минуту она и пьяный, но старавшийся идти ровно человек свернули с бульвара в подворотню и побрели по паутине переулков. В зябкой прохладе вечера, в усталой поблекшей зелени деревьев уже чувствовалась осень. Мягкая желтоватая пыль скопилась в выбоинах серого старого асфальта. Со стороны Южинского переулка тянуло запахом горячего хлеба. Лица прохожих - усталых женщин с авоськами, мужчин с портфелями - «дипломатами», топтунов, охраняющих правительственные дома, казались Елене смутно знакомыми, как всегда, когда она приближалась к дому. Даже от темных, мрачных елей, окружавших «номенклатурный» дом из светлого кирпича, веяло покоем и безопасностью. Елена не нервничала и не боялась, но, слушая вялые, тривиальные комплименты, она уже раскаивалась в своем безрассудном порыве. Сбежать мешало чувство неловкости. Манеры ее спутника особой тревоги не вызывали, но глаза у него казались не то чтобы больными, но какими-то очень печальными, как у только что постриженного пуделя.

Растолкать здорового пьяного мужика - задача не простая, но Елене все же удалось перекантовать его в комнату и сгрузить на диван. Вернувшись в кухню и рассудив, что вечер с коньяком лучше вечера без коньяка, она вскрыла бутылку.

Вскоре позвонила мать, и, получив свою порцию родительской ласки, Елена почти забыла о человеке, храпящем на диване. Коньяк плавно делал свое дело, и вскоре Елена примирилась с действительностью и своей нескладной судьбой. В кухне было уютно, желтый круг настольной лампы выхватывал из темноты кусок зеленой клетчатой скатерти, синюю круглую чашку с розой на боку, хрустальную рюмку, криво отрезанный лимон на блюдце, надкусанную шоколадную конфету. Из полумрака матово отсвечивали белые дверцы кухонных шкафов. В квартире было темно и тихо, слабый незнакомый храп, посапывание и постанывание не мешало, а, наоборот, успокаивало. «Все-таки дышит, сучок», - усмехнулась Елена. Она уселась поудобнее на стуле, поджав под себя ноги, и попробовала было читать, но вскоре отвлеклась. Мысли перетекали, переливались одна в другую в коньячной истоме. Елена начала прозревать какую-то высшую истину, которую никак не удавалось выразить словами. Она попыталась приблизить истину, выпив еще, но почувствовала, что её начинает мутить, и на нетвердых ногах побрела спать.

Утром Елена проснулась рано, её разбудили вороны, кружившиеся над старым громадным вязом в центре двора и оравшие дурными голосами. Признаки похмелья были налицо - головная боль, жажда, распухший сухой язык, непередаваемо-омерзительный вкус во рту - как будто она всю ночь сосала грязную, липкую медную ручку. «Удивительно неэстетичное состояние, - подумала Елена, - С кем это я вчера так?» Вспомнив нелепый вчерашний вечер, она охнула, вскочила, натянула на себя джинсы, вылетела в коридор и заглянула в соседнюю комнату. Её гость спал на узком диване. Он лежал на спине и дышал открытым ртом, одна рука свешивалась на пол. Елена попятилась в коридор, стараясь не скрипеть половицами, и отправилась умываться, опохмеляться и варить кофе.

В кухне что-то изменилось. Коньячная бутылка была пустой, окурки в пепельнице чужие - без фильтра, огрызок конфеты исчез. Елена стояла у плиты и напряженно следила за кофе, стараясь поймать начало кипения и вовремя выключить газ.

- Здравствуйте! - услышала она за спиной хриплый и смущенный голос. - Мы, кажется, не познакомились вчера. Меня зовут Евгений.

- Елена, - ответила Елена, со всей возможной церемонностью протягивая руку. В это время кофе выкипел на плиту, и утренние кухонные ароматы сменились горелой вонью.

Незнакомец Женя, так необычно объявившийся в доме, конечно, никуда не исчез, хотя позвонил Елене не сразу, а недели через две. Елена поначалу его не узнала. Приглушенный, низкий голос понравился Елене. Женя еще раз извинился за своё поведение при первой встрече и спросил позволения еще раз увидеться. Елена немедленно пригласила его в гости. Он пришел в тот же вечер, довольно поздно, когда кухня была полна гостей. Елена пригляделась внимательнее. Красив, но простоват – русые, слегка вьющиеся волосы, зеленые глаза, тяжелый подбородок, – тривиально, но заманчиво, как реклама сигарет «Marlboro» на глянцевой страничке западного журнала. Какая-то беззащитность, даже затравленность в выражении глаз не исчезла и у трезвого. «А супермен-то с червоточинкой», – подумала Елена. Что бы там ни было, вел себя Женя светски, и проблемы свои и горести, истинные или мнимые, скрывал умело. Его появление, конечно, заинтриговало всех – судя по специальному вниманию, которое Елена оказывала незнакомому гостю, назревал новый роман и новые события. Однако общий разговор не прервался. Спорили о чем-то обычном – не то об эмиграции и о евреях, не то о перестройке, не то о литературе. Эпоха наступившей гласности дала обильную пищу кухонным разговорам. Зачитанный номер журнала «Наш современник» со второй половиной романа Василия Белова «Все впереди» валялся на кухне и заменял анекдоты. «Сексологи пошли по Руси, сексологи! – Андрюша зачитывал текст с интонациями диктора Левитана. – кисточками ищут у женщин эрогенные зоны…» Все хохотали и изгалялись в остроумии. Рыжая Сонька, молоденькая врач-психиатр, объясняла на примере героев и авторских рассуждений, что такое паранойя и бред воздействия. Вечно серьезный Славка, бывший Еленин одноклассник, рассуждал: «Бред воздействия в массовом масштабе – не случай единичного заболевания, а признак нездоровья общества. Если им страдает не только писатель, но и редакции нескольких журналов и их читатели, то перед нами схема зарождения фашизма. Одинокий фашист – пациент психиатра, толпа – опасность для цивилизации». Интеллектуальный разговор никто не поддерживал, уют кухни и выпитое вино влекли к хохмам, апокалиптические пророчества не имели успеха. Женя смеялся вместе со всеми, но больше помалкивал. Елена не очень вникала в происходящее. Она разливала чай, резала шарлотку, которая в этот раз почему-то не получилась, косилась на Женю и чувствовала, что устала. В тот вечер ей вдруг надоели гости, трепотня, разъедающий глаза дым, куча грязной посуды в раковине, интеллектуальные рассуждения. Болела голова, хотелось, чтобы гости ушли, но с их уходом неотвратимо надвигалась уборка кухни. «Любви хочется, – с тоской подумала Елена, – Пожалел бы кто-нибудь, уложил в постель, укрыл одеялом, чайку принес, посуду бы вымыл…» Женина внешность, видимо, наводила на лирические мысли такого рода. Он сам между тем особого внимания на Елену не обращал, не кокетничал, а внимательно следил за разговором.

День рождения отмечался, как обычно тридцатого сентября, в «Веру, Надежду, Любовь». С утра Андрей бегал по магазинам, закупая продукты по заранее заготовленному списку. Елена варила картошку, резала салат, пекла какие-то специально выдуманные к торжественному случаю пирожки с сыром и болтала по телефону. Телефон звонил непрерывно, и она перетащила его на кухню, благословляя Женю за то, что он уступил ее настояниям и сделал длинный шнур. «Ронять будешь то и дело», – предупредил он. «Ты починишь», – беспечно отозвалась Елена. Женька неопределенно хмыкнул.

Среди живописного кухонного развала Елена чувствовала себя уютно, праздничное возбуждение заставляло крутиться быстрее и перескакивать с одного дела на другое. В центре стола возвышалось огромное блюдо с салатом, на приготовление которого ушло не меньше часа. Все свободные поверхности были заняты кастрюлями, мисками, свертками, так что все время приходилось что-нибудь разыскивать. На кухне пахло маринованным чесноком и кинзой – Андрею пришлось мотаться на Центральный рынок. Стулья и пол были обсыпаны мукой. Около шкафа шеренгой выстроились бутылки – сухое вино, коньяк, какой-то экзотический ликер сомнительного зеленого цвета, спирт, настоянный на лимонных корочках.

Елена терла сыр для пирожков и задумалась о Жене. Забавно, она до сих пор не знает его фамилии - сам не говорит, спросить неудобно. За глаза все зовут его Дворником: «Дворник придет? Дворник мне говорил… « Кто же он такой? Елена знала о нем не больше, чем при первом знакомстве. Ему лет тридцать пять, он разведен, живет в Москве, где-то на Тверской-Ямской, он не слишком образован, но и не вполне темен, он мало похож на богему, но почему-то работает дворником, общих знакомых пока не нашлось, и вообще не известно ничего о его жизни за порогом Елениного дома. Он явно ходит к ним из-за Елены, он, вероятнее всего, влюблен, но не делает ни одного шага к сближению. Черт бы побрал все эти сложные натуры, – не силой же его в койку тащить…

Обсуждение за праздничным столом шло в привычном ключе – с пафосом хвалили Эйдельмана и его союзников, хаяли Астафьева, и прочих патриотов. Елена за столом сидела мало, бегала на кухню следить за пирожками, возвращаясь, присаживалась, выпивала рюмку за свое здоровье. Гармония стола разрушалась, бутылки пустели, голоса становились громче, а разговор - бессвязней. Праздник постепенно превращался в банальную пьянку. В пустой банке из-под шпрот уже красовался неизбежный бычок, руины салата и грязные тарелки выглядели неаппетитно, крахмальная скатерть заляпалась. Пора было переходить к кофе, сдвигать стол в угол, чтобы дать возможность гостям выбраться и походить по квартире. Елена тихонько вышла, поставила чайник и вернулась в комнату, присела на свой стул – ближайший к двери, чтобы удобно было бегать в кухню. Разговоры про Эйдельмана и Астафьева ей давно надоели, ситуация, по ее мнению, была ясная, чего тут огород городить. Книг Астафьева она никогда не читала, рассказ, из-за которого все началось, – тоже, проблемы гибнущей русской деревни ее совершенно не интересовали. Сколько можно об одном и том же! Вот теперь Сонька с придыханием хвалит Эйдельмана за мужественное выступление – дескать, грузины себя защитили, а все остальные позорно промолчали, и только он один… Елена перевела глаза на Сережу Куракина, сидевшего у стены. Он тоже явно скучал, манерно кривил губы, как всегда, когда его что-то раздражало. Куракин – красивый блондин, «белокурая бестия» - был ее последним любовником. Отношения с ним совершенно запутались еще до появления Дворника, и Еленино усиленное кокетство с Женькой было косвенной местью. Ей очень хотелось показать этому аристократу и пижону, что она не очень-то к нему привязана. Подумаешь, князь он, видали мы таких князей! Может, он вовсе из куракинских холопов! Сергея все называли князем, кто насмешливо, а кто и с уважением. Елена отвела взгляд, чтобы Сергей не заметил, что она его рассматривает, и вдруг он заговорил:

- Говно он и провокатор, Эйдельман ваш, а никакой не герой. – Уголки губ у него еще сильнее поползли вниз.

- Почему это? – Сонька покраснела от возмущения. Она вообще легко краснела.

- А потому. – Сергей оперся локтем о стол. Двумя пальцами он небрежно держал сигарету. – Астафьев поссорился с грузинами, да и то, по-моему, на пустом месте. Нет в этом рассказе ничего антигрузинского. А Эйдельман полез к нему со своим письмом, спровоцировал на высказывания о евреях, а потом распространил частную переписку и, ничем не рискуя, выставил себя героем.

- Ерунда, никакая это не частная переписка! Астафьев позволил себе недопустимые антисемитские высказывания! – подал голос кто-то.

- Ну и что? Это его личное дело. Писатель он хороший и честный, получше Эйдельмана.

- Антисемитов не люблю, – произнес он с некоторым трудом, – ты, князь, тоже…того… - Он замолчал, взял бутылку, тщательно прицелил горлышко и налил себе полную рюмку, расплескав водку на стол.

- Миш, хватит, – потянула его за рукав жена Светка. Мишка дернул рукой.

- Молчи. Ты тоже антисемитка, – и опрокинул рюмку себе в рот. Все засмеялись.

- Между прочим, записывать в антисемиты всех, кто хоть в чем-то выказывает неодобрение, - типично еврейская манера, – сказал князь с улыбкой.

- Глупо шутишь, князь, – вскинулась Сонька, – сволочь твой Астафьев, хоть и хороший писатель! Нашел, кого оправдывать!

- Хороший писатель антисемитом быть не может, – заявил он. Елена оглянулась на Дворника. Он был довольно сильно пьян, взгляд у него остекленел, к лицу прилила кровь. «Пора чай подавать, – подумала Елена, – перепились все».

- Ну почему же, – протянул князь. Улыбка его стала издевательской. – Астафьев вполне в русле великой русской литературы. Следует за Гоголем, Достоевским и Чеховым, я уж не поминаю более мелких имен. Пылкая нравственная позиция вроде Вашей часто сочетается с недостатком образования.

Дальнейшее напоминало плохое кино. Женя, сидевший напротив Сергея, поднялся, оперся левой рукой о стол, а правой ткнул Сергея кулаком, целясь в нос. Тот успел слегка уклониться, и кулак скользнул по скуле. У Сергея по лицу поползли красные пятна – когда он волновался, он всегда как-то некрасиво и нелепо краснел. Он схватил свой стакан с красным вином и выплеснул в Женю. Вино растеклось по груди белого свитера. Сергей вскочил, выпрямился, опрокинув свой стул, и пытался выбраться из узкого пространства между столом и стеной. Сидевшие рядом с ним повскакивали с мест, и пробиться к Женьке, стоящему напротив через стол, не было никакой возможности. Игла соскочила с пластинки, издав отвратительный визг, проигрыватель захрипел и замолк. Елена с криком повисла на Жене. Князь с трудом пролез через тесно поставленные стулья и оказался возле двери. Танька, Еленина подруга, кинулась к нему с выражением какого-то сочувствия, мужики выбирались из-за стола с намерением воспрепятствовать драке, Андрей отступил к шкафу и скептически наблюдал за происходящим, явно не собираясь вмешиваться. Шум стоял страшный, все что-то кричали. Елена уже не висела на Жене, а, закрывая его спиной и выпятив грудь, следила за Сергеем. Резник, сидевший на дальнем конце стола, налил себе рюмку водки и выпил. Сергей грубо оттолкнул цеплявшуюся за него Таньку и шагнул к Жене.

- Сереж, не надо, Сереж, ну его. – Танька упорно пыталась оттянуть Сергея в сторону, кто-то из ребят протиснулся между Сергеем и Женькой. Сергей сделал несколько беспомощных, неловких движений, но в толпе и тесноте он даже ударить Женю не мог, Елена мешала ему.

- Ну что ж! Я оценил твой выбор, хотя и не ожидал такой тяги к плебсу, – медленно произнес он. – Извини, оставаться тут я больше не могу. Не на дуэль же его вызывать! С днем рождения!

- Ну ты псих, – сказала Елена Жене, переводя дыхание, – пойдем поговорим.

- Ты что – с ума сошел? – Женя молчал, глядя на нее в упор пьяными, налитыми кровью глазами, и вдруг со словами: «Что ты в меня вцепилась, рожу его берегла?» ударил ее по щеке. Больно не было, было мучительно стыдно, обидно и страшно. Елена стиснула зубы, стараясь не заплакать, выскочила из кухни, проскользнула к себе и заперла дверь.

В квартире настала полная тишина, Елена выскользнула на минутку, но, увидев, что из-под Андрюшиной двери падает полоска света, поспешила спрятаться обратно, стянув из кухни недопитую бутылку, оказавшуюся кислым красным вином. Стараясь не шуметь, она заперлась снова. В комнате было почти темно, горел только старенький ночник с розовым абажурчиком, и все предметы отбрасывали на стены длинные бесформенные тени. Комната у Елены была маленькая, узкая и вытянутая, как вагон. В ней с трудом помещались письменный стол, диван, шкаф и книжные полки. Вид комнаты не менялся с детства, и книги на полках стояли до сих пор большей частью детские: «Библиотека приключений», зелененькое собрание Аркадия Гайдара, оранжевый Майн Рид. Диван можно было разложить, превратив в двуспальный, но ходить при этом по комнате было уже нельзя. Коврик на полу, когда-то красный с синим рисунком, давно потерял и цвет, и рисунок, и часть бахромы, а в одном месте протерся до дырки. В угол под лампадку было чудом втиснуто кресло – в нем-то Елена и сидела. В своей комнате, за закрытой дверью, у детского ночничка она всегда быстро успокаивалась и приходила в себя. Комната – островок застывшего времени, задержавшегося детства – давала ощущение защищенности. На окне чахли кактусы – единственные цветы, выживавшие под ее покровительством. Елена маялась и обращала свой внутренний монолог к самому большому, кривобокому, пыльному кактусу, подвязанному белой веревочкой к оконной ручке. Убогий вид кактуса настраивал на жалость – к кактусу, к жизни, к себе… Почему с ней вечно приключаются какие-то грязноватые истории? Князя ей было совершенно не жалко. Роман их был неудачным и каким-то унизительным. Все время получалось, что она чего-то домогалась, просила, требовала, а Сергей снисходил. Месяц назад он ее фактически бросил, так, позванивал для видимости раз в три-четыре дня и вечно был занят, трудно вспомнить, когда она с ним спала последний раз. Не то чтобы Сергей был ей нужен, но она прозевала момент, когда надо было бросить его первой, и получилось, что она ему надоела вечными своими капризами, идеями, разговорами по душам. А с кем прикажете разговаривать – подруг нет, от братца слова не добьешься… Нет, князя не жалко. Но нелепость разыгравшейся сцены, дурацкое поведение Дворника, пощечина, полученная первый раз в жизни, – это-то за что? Дворник – мудак, прости Господи. Хорошо, никто не видел, но дальше-то что делать? Послать, выгнать, а что она скажет всем? Ерунда, найдется что сказать, не в этом дело, но она уже придумала себе романтическую историю, заигралась, почувствовала себя прекрасной принцессой, объектом неудовлетворенного вожделения. Мало ли почему он не решался ее трахнуть. Может быть, она кажется ему недоступной, возвышенной… Ну, это вряд ли, но ведь то, что произошло, – точно сцена ревности. А скверная у него была рожа. Елена чувствовала смутную тревогу. Положим, напился, приревновал, он видел, что у нее с князем какие-то особые отношения, но бить? И взгляд этот, тупой, бешеный. «Лезу в какое-то говно». «Лезешь», – мрачно подтвердил внутренний голос. Коньяк надо пить, а не кислятину. От коньяка внутренний голос затыкается. Она постелила постель и легла. Спать не хотелось, хотелось курить, сигареты кончились, от сухого вина сводило скулы, внутренний голос раздражал здравомыслием и простотой предлагаемых решений – Женю послать, коньяка не пить, лечь спать и начать с утра новую жизнь.

- Прости меня, Аленушка, – тихо сказал Женя.

Елена поднесла коньяк к губам и выпила его залпом в полной растерянности. Что ее больше поразило - его внезапное появление или имя, которым он ее наградил? Во всяком случае, прощать сразу было ни в коем случае нельзя, следовало сначала помучить, пообижаться, может быть, даже заставить постоять на коленях. Женя сидел, опустив голову и глядя в пол, будто разглядывал узоры вытертого ковра.

- Коньяка хочешь?

- Жень, а ты еврей?

- Наполовину. По матери. Но я не из-за этого ему по морде дал. Я не все слышал, что он там нес. Просто… – Он замялся. – Но ты извини, ладно?

- Ладно. Я думала, ты ушел.

- Я бы ушел, но я пьяный очень был. Зашел к Андрею в комнату, присел на диван и уснул. Андрей, кстати, твоего князя терпеть не может.

- Это он тебе сказал?

- Да нет, просто он меня не выгнал, ждал, пока проснусь. Вроде не будил даже.

«Разбудишь тебя, амбала здорового, как же! Я однажды пыталась», - подумала Елена. Она налила себе еще, выпила и, затянувшись сигаретой, откинулась на подушку. В голове шумело, и, когда она закрывала глаза, ей казалось, что она тошнотворно-медленно опрокидывается назад. Женя рассказал, как пьяный Резник жал ему руку, они пили на брудершафт, а потом Мишка уснул в кресле, и жена с трудом растолкала его и увела. Потом Женя замолчал, наклонился и поправил ей волосы. Елена постаралась остановить мир, который плыл перед глазами, и улыбнулась. Он взял ее руку и поцеловал - сначала кисть, потом ладонь, потом каждый пальчик отдельно. Вдруг он бросил ее руку и потянулся к бутылке.

- Давай выпьем. – Голос его прозвучал сдавленно.

Когда Елена проснулась, она увидела, что Женя сидит на краю дивана в свитере и надевает джинсы. Диван был разложен - судя по всему, они всю ночь проспали рядом. За окном еще не рассвело окончательно. Во рту было отвратительно сухо, голова разламывалась, и когда она заговорила, то голоса своего не узнала.

 (Продолжение)